Пространство умножения. Уничтожение пространства
(антиархитектура)

Елена Невердовская

Перед тем, как пропустить на выставку, смотрительница спросила: «Легко ли Вы впадаете в панику? Страдаете ли клаустрофобией и другими страхами?» Я высокомерно усмехнулась6 «конечно, нет». Какая может быть паника, ведь я иду просто смотреть искусство... Хотя непременное требование проходить на выставку поодиночке с интервалом в 5 минут несколько насторожило.

Перед тем, как прийти на выставку, я ничего не знала о Грегоре Шнайдере, ну за исключением факта его существования. В день открытия кураторы любезно сообщили, что «архитектура для художника, не цель, а средство. Что пространственная инсталляция «Белая пытка» инспирирована опубликоваными в интернете фотографиями американской тюрьмы Camp V, Guantánamo Bay, но ее ни в коем случае нельзя вопринимать в качестве иллюстрации, провокации или симуляции. Дело в другом...» И дальше пошла череда общих мест из психологии о «травме детства и пубертетного периода».
Одним словом, стало понятно, что «от тюрьмы» я правильно не зареклась. Я туда попала. По сценарию надо было открывать все двери, которые открывались (были и такие, что оставались запертыми), в большей части находились камеры-одиночки. Но одна дверь привела в совершенно темную комнату. У меня в руках был SONY F28, поэтому я слегка нарушила художественную реальность, когда включила night frame и по полученным фотографиям на дисплее увидела, где я нахожусь – в абсолютно темной, звукоизолированной камере. Человек, вошедший туда раньше меня исчез беззвучно, и я даже не поняла насколько далеко другая дверь. Не отрывая взгляда от камеры я повернула и второй раз нарушила правило – вышла обратно. Коридоры, проходы и одинаковые камеры. Ничего сколько-нибудь любопытного. Но под конец все изменилось, сначала была узкая комната как лифт, потом холодный зал, пахнувший как-будто хлоркой, потом я почувствовала наплыв паники, и пролетела несколько замкнутых, горячих или холодных помещений вслед за впереди идущим мужчиной. Фотоаппарат уже не спасал. Было страшно до учащенного сердцебиения и почти до истерики. Если б я оказалась одна, так бы все и случилось... На улице можно было вздохнуть, замерзнуть, а потом выпить кофе. А потом подумать: зачем? И почему?

На сайте художника www.gregorschneider.de ответов на эти вопросы не было. Но во время просматривания длинного перечня его выставок и проектов, я все вспомнила. Грегор Шнайдер это тот, кто построил в Мёнхенгладбахе haus u r, на биеналле в Венеции 2001 - Totes Haus u r, в Лондоне в 2004 – «Семья Шнайдер», а в Венеции в 2005 году ему не дали поставить Черный куб. И еще я прокрутила несколько видео, опубликованных на сайте. Получасовой проход по лабиринту его пра-дома, материализация моих ночных кошмаров с лестницами наоборот, дверьми, уводящими в провал и бесконечными коридорами. И те же вопросы: зачем? Что движет художником, что требует от него реализации именно таких «темниц», ловушек, камер. Неужели это действительно – «избавление от травм рождения, перинатального и пубертетного периодов»? Необходимо спросить, тем более, что встреча не невозможна – Грегор Шнайдер живет в Мёнхенгладбахе, всего 30 минут от Дюссельдорфа.

Встреча назначена в музее. Перед входом на выставку «Белая пытка» - очередь. Кассирша дает даме последние наставления перед входом на экспозицию: «вы можете идти только в одном направлении, только вперед. Дверь, захлопнувшаяся за вами, больше не откроется. Пытайтесь открыть все двери: либо на себя, либо от. Еще можно пытаться вращать ручку, некоторые двери открываются только так». «Ага, все просто, - говорит посетительница, - толкать, тянуть, вращать». И встраивается в хвост очереди.
У меня масса времени на продумывание разговора. Я спрошу о цели его искусства и о силе, что принуждает создавать такие инсталляции. О том, заключает ли архитектура сама по себе, дом сам  по себе нечто ужасное, продуцирующее страх. Еще спрошу – для каких органов чувств. Почему запахи и разная температура? Запрограммировано ли заранее, какие эмоции получит зритель?

Эти вопросы остались без прямого ответа. И об архитектуре было сказано очень мало. Грегор Шнайдер только что вернулся с открытия выставки в Гамбурге и мог говорить только о собственном Черном кубе, символе Каабы, воздвигнутом на христианской земле, и о Черном квадрате Малевича. Как всякий художник, впрочем, влюбленный в свое последнее произведение, стоявшее таких усилий и наталкивающееся несколько лет на непонимание. Черный куб запрещали дважды – на Венецианской биеналле в 2005 и в Берлине в 2006, инкриминируя политическую провокацию и заигрывание с исламскими террористами. «и это мне! – пораженно замечает Шнайдер, как бы заключая меня в круг посвященных и призывая в свидетели, - как хорошо, что стоящий на площади в Гамбурге Черный куб сам продемонстрировал фальшивость всех этих интерпретаций. Ведь он – это символ объединения культур, закрытое сакральное пространство, непостижимое и влекущее. Это образ Каабы, в которую не может вступить немусульманин, и он закрыт для входа всех, но все знают, что он означает и могут почувствовать исходящую энергию и приблизиться к пониманию того, что заключено в мусульманской религии и культуре».
Пространство, в которое нельзя вступить, - это один из моментов, особенно волнующий художника. Это его постоянный мотив, многочисленные «изолированные комнаты». Грегор Шнайдер рисует план комнаты. Он показывает, как он строит стену перед уже существующей стеной, оставляя между ними пространство, а потом еще одну стену. И еще и еще. Это уменьшение пространства или начисто его уничтожение. «Скорее уменьшение, - поправляет художник, - это уменьшение и мультипликация, создание множества «неизвестных», иногда изолированных, недоступных для посетителя пространств».
Само слово «пространство».
Шнайдер говорит «Raum». Он подчеркивает: «в силу своей профессии я не занимаюсь словами, слово не мой материал, я – строю». И все же в беседе мы вынуждены пользоваться словами, иногда, правда мы рисуем карандашом в блокноте – комната, лабиринт, матрешка, китайские шары. «Я строю «Raum» в уже существующем «Raum», и иногда посетитель не догадывается, что находится не в подлинной комнате, а в уменьшенной копии, встроенной в подлинную». Мы говорим словами немецкого языка. И вот тут у меня возникает трудность перевода. И зазор в понимании. Я угадываю, что подразумевается под этим, но как построить картинку из русских слов. Что такое «Raum»? в немецком это – 1) часть здания, ограниченная стенами, потолком и полом, то есть комната, помещение; 2) пространство внутри какого-то объекта, например, место в шкафу, машине; 3) географическая область; 4) космос, пространство мироздания. Получается, что ближе всего – пространство. Но по-русски, «я строю пространства» - не скажешь. Но ведь именно это строит Грегор Шнайдер. Я стараюсь дать определение по-русски, пользуясь в разговоре немецкими словами: «Вы строите не интерьер, не дом, не архитектуру». Как определение Бога – отрицанием. И поясняю опять-таки по-русски, но пользуясь немецкими словами: «потому что архитектура имеет внешность». Он повторят: «Die Architektúr hat Aussehen», очень интересно, я такого еще не слышал». И я думаю – а что же я произнесла?
Он строит пространства, у которых нет внешности. Как русские куклы, говорит Шнайдер. Я не сразу понимаю, что он имеет ввиду матрешек, пространство в пространстве в пространстве. Мультипликация пространств, уменьшение, уничтожение. Какой смысл имеет эта кукла, спрашивает меня и просит найти и рассказать, что же эти матрешки все-таки значат.
Комната, пространство, в которое нельзя пройти.
«А все же страх?, - спрашиваю я, - запрограммирован ли он заранее?» Шнайдер отвечает, что все эмоции, впечатление посетителя для него являются «отходом производства». Он думает, что «Raum» - в каком-то смысле, это зеркало нас самих. Мы встречаемся с собой, когда попадаем в его комнаты. Что же касается «жестокости», агрессивности, брутальности искусства в современных музеях, то это ответ на ожидания зрителей. Еще в 80-е зритель, по его мнению, был менее искушен. Сейчас посетитель музея ждет нападения, встряски. Но что именно заденет, доставит боль – сугубо индивидуально: «один журналист после посещения Лондонского «Мертвого дома» признался мне, что самым жестоким для него явилось дублирование реальности. Там можно было посетить один за другим три дома, являющие собой прошлое, настоящее и будущее. Для этого журналиста две совершенно идентичные комнаты, два совершенно идентичные пространства, означали уничтожение самого события, небытие, ужас». «А что же мой страх?» – спросила я. Он улыбнулся и со знанием дела заметил: «Это Ваш страх перед собой. Вы боитесь не закрытого пространства, а себя». И продолжил: «Вообще пребывание в моих работах меняет людей. Сотрудница немецкого павильона на Венецианской биеналле призналась мне, что три месяца в непосредственной близости от «Мертвого дома» - это было что-то. Я сам замечаю это – по рабочим, которые строят мои инсталляции. Они к концу работы меняются. А люди возле Черного Куба! Они готовы кружить вокруг часами. Черный куб прекрасен, это первая моя работа, увидев которую реализованной я был восхищен ее красотой».
Грегору Шнайдеру очень бы хотелось увидеть этот куб и в Петербурге. Куратор гамбургской выставки «Омаж Малевичу» несколько раз ему говорил, что попробует «протащить выставку в Санкт-Петербург, ведь Гамбург – это побратим, можно же найти какие-то каналы. Ведь удалось же в последний момент получить Эрмитажный «Черный квадрат». Шнайдер не был никогда ни в Москве, ни в Петербурге. Он не знает, какие там есть музеи, выставлены ли вообще немецкие художники. Его желание выставиться в России – чисто географического характера, что называется, охватить весь шар земной: «Завершить я бы хотел в Нью-Йорке». Но если бы он мог представить, как будет выглядеть его Черный куб на Дворцовой, то к географическому резону прибавился бы еще по крайней мере один. Закройте глаза, представьте – и вы узнаете, какой.

Что же касается ответов на «зачем?» и «почему?», то об этом стоит подумать завтра.