Темная материя.  Елена Невердовская
6. Смерть как искусство 8. Плюшевая вишенка

7. Толкование снов, слов и растений

8.05.2008

   Здравствуй, Пират!
   Скажи мне, пожалуйста, какого ты вероисповедания? Наверняка ведь от рождения христианского, но что-то я креста на тебе не видела. Это, без сомнения, не твое упущение, а «отцов-производителей» того самого «карибского моря». На самом-то деле, кто ты? Я вот считаю себя христианкой, но, скажем так, невоцерковленной. То есть – не люблю институции и креста не ношу. В чем-то чувствую себя, как Казанова, хотя – куда мне до него с его смесью из религиозных чувств, веры в приметы и страсти к естественным наукам. Весь этот гремучий коктейль он окрестил достаточно красноречиво – свободный дух. Но я опять отвлеклась. Я же оставила Казанову на далекие и неведомые отпускные дни. Сейчас не о том. Как обычно – хотела про сады и наслаждения, а получилось опять про тоже, что и прошлый раз. Продолжение, так сказать. Хотя это никак не входило в планы.
   Самое любопытное, знаешь ли, - реакция на высказывание Грегора Шнайдера в газетах, журналах и публичных сайтах куда более негативная, чем приватные мнения, куда более враждебная. Частное: «Я смотреть не пойду», - честно говоря, я даже и не представляю, кто пойдет. Себя я в качестве посетителя тоже не представляю. «По какой причине есть волонтеры? Им платят деньги? И что говорят правовые органы?», - ну, про деньги я и не думала. А вот представить человека, который захотел так умереть вполне могу... «и вообще, что ты думаешь о смерти?», - спросил мой брат.
   Об этом я думаю часто и по-разному. Кстати, именно поэтому я и спросила тебя, друг, какого ты вероисповедания. Просто позавчера был православный родительский день, надо было помянуть покойных. И накануне я видела во сне давно умершую тетю, которая меня воспитала. Во сне тетя на меня обиделась, хотя я была права. Во сне. Я тут же проснулась – наяву я чувствовала себя неправой, наяву на меня было за что обижаться. Поставить ли свечку в церкви? Я люблю католический собор святого Лаврентия в Дюссельдорфе. Но ведь тетя не крещеная! Раздай что-нибудь, сказала мне знакомая, наполовину киргизка, наполовину еврейка, православная. Я сама из Азии, я знаю, что там каждый четверг пекут лепешки и раздают их, чтобы помянуть покойных. Я выбрала какой-то средний путь, может, атеистический? – рюмку за упокой, рассказ знакомым о тетиной жизне, о ее племянницах, нас то есть. И стала потом думать о своих отношениях с теми, кто уже там. Что они хотят от меня? Почему мы так часто встречаемся? Ловлю себя на почти Казановском синкретизме. Но тебя, Воробей, это ничуть не удивляет. Я знаю. И вопросов-то не возникает. А что делать мне?

   Сегодня опять пэчворк. Из тех обрывочных мыслей, что не продуманы до «запечатления на бумаге», но до такой степени оформлены в словах, что из памяти уже не стираются. Если только насильно, так как я сейчас это делаю. Что? Хочу написать тебе, описать хотя бы мои «обрывки».
   Пару дней назад натолкнулась на ссылку про «мавзолеи на Дворцовой площади». Стеклянные пирамиды, в которых могут быть забальзамированы и захоронены богатые желающие. Деньги – на развитие города. А пирамиды, говорят инициаторы, очень модны в мире – в Лувре, вот, уже давно стоит. Почему бы и нам не? Только с прибылью. Выглядит как первоапрельская шутка. Ты себе представляешь такое? Я – нет. И никто не стал кричать, что это возвращение к архаике, нарушение прав, принижение достоинства. А как это выглядит? Публичное выставление мертвого тела. Только искусством это никто не называет – чистый бизнес. Дело ли только в том, что выставить умирающего в музее предложил художник? А если бы какой миллионер захотел так умереть? За деньги? Пустили бы его? Ведь празднуют же детские дни рождения в театрах и музеях...
   В связи с этими стеклянными пирамидами на Дворцовой я вспомнила про Флягина. Был такой новый тупой в Петербурге, ты о нем, возможно, и не слышал, потому как теперь этот художник не тупой, а Вадим Афиногенович Флягин, и не в Питере, а в бывшем Горьком (все время забываю, как сейчас называется, Самара?). Так вот у него была идея устроить себе жилье под мостовой Дворцовой площади. И жить там у всех под ногами под стеклянным потолком. Постоянно действующая инсталляция, перформанс 24 часа в сутки. Его реальное житье-бытье в Питере было не менее публичным – в задних комнатах Борея. Спал на стульях под старой шинелью, рисовал на коленке чернилами картинки величиной с открытку (выставка для кошки!), был таким галерейным домовым, который иногда и ведьмин шабаш вполне мог устроить. Но, очевидно, этому публичному житью-бытью не хватало размаха, имперской шири. Поэтому – по царски, на Дворцовой. Чтобы, как при царях, могли присутствовать при «отходе ко сну» или «трапезе». И не избранные, а, демократично – все желающие! Но ведь – продумай сам логичное продолжение. А продолжение предлагает Грегор Шнайдер. Точка.

   Все, хватит. Обрывки пусть усыхают. Пора в сад. Почти лето. У меня в теплице взошли ростки венецианской сосны. Поздравь! Да я знаю, что у тебя только море на уме, да еще р. и м. Ни о какой почве и ростках не думаешь. И о тюльпанах тоже не думаешь. А я – да. И могу тебе рассказать, как о Казанове еще об одном барочном персонаже, который меня так волнует. Это дама – Мария Сибилла Мериам – жила в начале 17 века в Германии и Голландии. Она рисовала цветы, насекомых, рептилий и разные разности. Искусство на службе натурфилософии. Метаморфозы, поедание гусеницами яблоневого листа, смерть птички. Впервые я увидела ее лет в десять. Моя тетя Ина, та самая, о которой я рассказала в начале письма, подарила мне книжку с иллюстрациями. Знать бы, где сейчас эта книжка! Интересно, а кто тебя воспитывал? Уж точно, не тетя. Наверное, дядя! Скажи-ка дядя, ведь...  Я сразу захотела рисовать так, как Мария Сибилла Мериам. Досконально точно выписанные растения, каждая почка, каждый высохший лист. И сочетание красоты растения и отвратительных насекомых, выедающих лист за листом, уничтожающих гармоничный мир.
   И вот – ее выставка в Амстердаме, в Доме Рембрандта. Конечно, я должна это все увидеть, это остро необходимо, это неизбежно.
   Увидела!
   Так вот, и тебе этого не понять – что может быть привлекательного в акварелях 300-летней давности? Но это было гораздо прекраснее, чем можно было вообразить. Это было как религиозные представления Казановы. Все вместе – религия и предрассудки, наука и мистический символизм, естественность натуралистически изображаемых растений и животных тварей и искусственность, искуссность, театральность. Я не совсем продумала, что и как, какими словами изобразить моментальные впечатления, родившиеся мысли. Это только эмоция, пунктир.

   Вот другой «пунктир»: стоя в одной из комнат Рембрандтова дома, я поняла нечто о голландцах. Чем были для них цветы? Эти заморские тюльпаны ради которых весь сыр-бор 17 века? Они были вознесены так высоко, как никогда бы не были вознесены в саду Константинопольского султана, потому, что у голландцев в их темных каморках был свет. Свет был волшебный, материальный, почти или совсем вещественный. Он падал столбом из небольших окошек, его можно было трогать, видеть пылинки, обонять. И он придавал миру, материальному, профанному миру необходимую толику духовности, метафизичности, мистичности. Вещи в столбе этого материального света приобретали другой смысл. Лучше сказать – они приоткрывали свой тайный сущностный смысл, тот, который не заметен на султанском залитом солнцем дворе, в его темных душных хоромах. Комната каждого голландца с такими скудными окошками, клеточками света – это каждый раз camera lucina, волшебный аппарат по обнаружению сущности вещей, религиозности обыденного мира.

   Вот. И, конечно, как можно было удержаться от покупки альбома с репродукциями акварелей Мериам? К моему разочарованию книга была издана только по-голландски. Я листала и думала, закрывала и открывала опять. Хотелось не просто иметь картинки, но знать все истории вокруг и около изображения растений. Историю суринамского альбома, например. Или расшифровку нескольких загадочных слов в заключительной главе - paramaribo en Sint-Petersburg.
И все таки! – вот эта книжка. Лежит передо мной. Неизведанная, как белое пятно на карте. Вчера была уже в библиотеке, взяла голландско-немецкий словарь, самоучитель чтения по-голландски – это как компас и курвиметр, или что там еще есть у навигаторов-моряков?
   Одним словом, посмотрим, может и удастся прочитать все 250 иллюстрированных страниц.

   Надеюсь, это не отвлечет меня от писания. Может, напротив, наконец-то смогу писать о садах и наслаждениях. О цветах, деревьях и женских платьях. Самая барочная тема.

   Всего!