Темная материя.  Елена Невердовская
5. Под знаком Rolex 7. Толкование снов, слов и растений

6. Смерть как искусство

28.04.2008

   Дорогой Джек!
   После долгой паузы опять трудно писать, приходится, назовем это так, - начинать все заново. Оживлять тебя своим отношением, вмещать тебя снова в виртуальное тело, вспоминать твой взгляд, походку, манеру говорить. И еще вспоминать дословно все, что успело за это время сочиниться в голове. То, чо пришло на ум, оформилось в нескольких словах, снова исчезло из памяти, но, к сожалению, не бесследно, потому как где-то прячутся обрывки тех мыслей и выражений. Обрывки – это хуже всего. Их уже не сложишь в нечто целое, а если все-таки начать, то получится пэчворк, а не письмо.
   А мы все хотим целостности!
   Вот предыдущее мое послание и оказалось таким пэчворком. Потому как – слишком много хотелось рассказать но – в скупых словах, уложившись в размер экрана. Ни то, ни другой не удалось. Мой друг любимый «пожурил» меня за «такое погружение в политику», а брат вообще написал «зачем тебе это надо? Ты же все равно ничего не изменишь!» А я и не хочу менять, не о том речь...
   Только не обижайся! Не делай вид, что не понимаешь, что не один ты читаешь мои письма. Если быть честной, то... Сам знаешь, о чем я. Но хватит отступлений. Письмо не равно жизни. И жизнь меня подгоняет. События разворачиваются слишком быстро, так, что не поговорить о том, о чем хочется (о Казанове, например), о чем запланировала (о садах и наслаждениях), а приходится писать под давлением времени о сиюминутном, но важном.
   О смерти, например.

   Для тебя, Воробей, собственно и темы то нет. Все эти штучки, вроде сундука с сердцем, тайника Дэвида Джонса, что страшнее смерти, зеленого луча и проклятья... – это единство духа и материи, преобразование тленного в нетленное и обратно, существование тленного по одну сторону горизонта, а нетленного – по другую. Для тебя очевиден переход из одного состояния в другое. Метаморфозы. И причем тут человечесткое достоинство, если все - в природе вещей, в руках судьбы, под богом, как это ни называй. В этой «мешанине», если выражаться пренебрежительно, или, с пиететом – в этом синкретизме – барочное воприятие жизни-смерти, зарождения-тлена. К чему я упомянула «человеческое достоинство»? А к тому, что о нем все сейчас твердят в связи с одним намерением немецкого художника Грегора Шнайдера, которое он высказал в интервью лондонскому художественному журналу «Art Newspaper». И что это за намерение, спросишь ты? Выставить умирающего как часть инсталляции в музее – последние дни-часы, наступление смерти, окостенение, разложение.
   Понимаю твое недоумение – о чем разговор?. Но мы-то живем в другое время, когда смерть выставлена за пределы человеческого общества, умирающий выкинут в реанимационные отделения больниц (если объяснять тебе все «термины», места экранного не хватит, поэтому, прошу прощения, принимаю, что ты все и так знаешь), вместо общения и утешения – растворы и капельницы, судна и зонды, одурманивающие таблетки, вместо подготовки к «переходу в мир иной» - ожидание наступления физической смерти, с тем чтобы, красивенько убрав труп, захоронить или кремировать, убрать с глаз непристойность плоти, заменив пристойностью урны или памятника. И это есть – забота о достоинстве человека, защита права каждого на «приватную смерть». Вот-вот.
   Коротко: Грегор Шнайдер хотел бы в пространстве музея выстроить такую комнату, которая была бы достойным местом для смерти. И он хотел бы в этой специально выстроенной комнате публично выставить умирающего человека. Показать красоту умирания, красоту смерти, освободить людей от страха перед умиранием, от отвращения перед разложением. Желающие стать артефактом и закончить свою жизнь артефактом – есть. Но есть и те, что пришли в ужас от такой идеи, обвинили художника в страсти к провокациям, к жажде сенсаций, в нарушении прав человека и так далее и т.п. И таких – большинство. Его даже сравнили, думая тем самым уронить как можно ниже, со знаменитым пластинатором, доктором Хаггенсом. И Дэмианом Хирстом. И те, кто сравнивает, абсолютно правы. Потому как – это тенденция, это движение в сторону барокко, в сторону возвращения телу – телесности, духу – духовности, это возвращение понимания метаморфоз, единства мира, синкретизма.
   Умирающий в современном обществе обречен на одиночество. Он, как заразный, как инфицированный страшной болезнью – смертью – исключен из общества и заперт в реанимацию. Умирать в современном обществе – постыдно. А те, у кого кто-то умирает или только что умер, прячут глаза, как бы стыдясь причастности. И это все – все те, кто еще стоят у власти, все те демократы, защищающие права человека, - называют достоинством смерти. И вот появляется художник, который средствами искусства стремится исправить положение. Если бы он творил в 16 - 17 веке, то к его услугам были бы резец и кисть. Что делали художники в то время – каждый хотя бы раз рисовал-писал умирающего. А вот Лукас Кранах Старший пристально наблюдал за болезнью и умиранием своего друга Мартина Лютера, рисовал его больным, умирающим, мертвым – и никто не попрекнул, что это было бесчеловечно. Смерть была публична, и публичная смерть была человечной. Одинокая – напротив. У современного художника другие средства. Фотокамера, видео, человеческое тело у перфомансиста, пространство у Грегора Шнайдера. И право – на некую проповедческую деятельность. Уже стало общим местом утверждать, что музей – это храм современности. Так что вполне может быть, что художник – проповедник.
   В обвинительном раже никто не вспомнил, что достоинство публичной смерти уже было провозглашено. Точная дата 2 апреля 2005 года. В этот день на 84 году жизни умер Папа Римский Иоанн Павел II. Его сообщение миру – смерть принадлежит жизни. Есть и сейчас наряду с искусством жизни, искусство умирания. И это отнюдь не архаика.

   Вот вроде бы и все, что я хотела написать. Несколько пафосно получилось, не правда ли? Но что делать, бывает.

   До встречи.

PS: В качестве дополнения – мои старые тексты:

Интервью с Грегором Шнайдером, май 2007
Смерть папы,  апрель 2005
Действительность и история искусства: взаимная интерпретация, сентябрь 2006

PPS: да, вспомнила. Это как раз то, что я в уме уже раз написала, поэтому как бы стерла из памяти. О публичности смерти. Хотя та смерть, о которой я сейчас хочу рассказать наступила в заброшенной лесной хижине в декабре прошлого года.
Один безработный за 50, «закорененный» неудачник, сел на велосипед, поехал в лес, забрался по шаткой лестнице в хлипкую хижину и приготовился уйти из жизни. При себе у него было немного воды и тетрадка и карандаш для записи. Он записывал все – свои мысли, свои ощущения, какие изменения происходили в его теле, что отказывало первым, что потом. Самая последняя запись – просьба передать тетрадку его дочери.
Его начавшее разлагаться тело нашли охотники или егери, журналисты тут же устроили расследование: кто он был, почему вот так – сел на велосипед и уехал, почему стыдился своего положения, отсутствия работы, почему врал всем, что нашел работу, хотя просто бежал туда, где его не знали... И, в последний раз садясь на велосипед, он опять соврал – о «новом начале на новом месте», доме, работе, жене.
Просто замечание: Рубенс постоянно читал записки Сенеки. Когда Цезарь приказал Сенеке покончить с собой, тот собрал учеников, потом перерезал себе вены, и диктовал до самого конца, что и как он чувствует.