Темная материя.  Елена Невердовская
8. Плюшевая вишенка 10. Оскал иезуита

9. Череп в алмазах

1.06.2008

   Дорогой друг!
   Пыль Сахары падает на наши головы, попеременно с градом величиной с яйцо и проливным дождем. Дождь тоже, кстати, полон этой желтой пыли. Что-то апокалиптическое в воздухе (вот тут могу себе вообразить твой насмешливый взгляд! – какой апокалиспис может быть в сытой Европе!?) . Но - было. Вчера, позавчера, третьего дня. Сегодня – светит солнце, сушит выпавшую за несколько дней пыль. Может, чтобы опять поднять в воздух? Одним словом, - совсем не та погода, чтобы «о наслаждениях и платьях уютненько порассуждать». Надо бы найти какое-то гармоничное соответствие. Например, череп в алмазах.

   Что бы ты сказал о господине, который купил в лондонской лавочке череп некогда жившего в 18 веке человека, использовал его для изготовления формы, затем отлил копию из платины, украсил ее восемью тысячами шестьсот одним бриллиантом, из которых этот один – величиной 52 карата. На лбу. Хотя, можешь не отвечать, - могу себе представить. Что-нибудь вроде – что позволено цезарю, то не позволено быку, с намеком. Да, конечно. Но все дело в том, что господин тот – художник, и череп он объявил искусством, и выставил его на продажу, и почти что сам купил. То есть постфактум выяснилось, что Дэмиан Херст принадлежал к «группе инвесторов» заплативших за платиновую отливку примерно 75 млн. евро. Напрашивается вопрос: что бы это значило, правда?
   Ну, ответить-то можно по-разному, смотря с чьей точки зрения посмотреть. Я, конечно же, буду рассматривать это со своей, барочной колокольни. И заявляю следующее: художник периода «необарокко» не должен быть гением. Может, но не должен - необязательное условие. А вот бизнесменом хорошо бы ему быть – не обязательное, но желательное условие. Почему? А потому как в искусстве все больше речь идет о деньгах, а не о сути. И не просто о деньгах, а о миллионах. В различной валюте. И подлинно и гениально лишь то, что дорого стоит. Может, не реально стоит дорого – потому как, собственно, только называется искусством, а на самом деле - «пф!», мыльный пузырь, а дорого продается и дорого покупается. Как череп Херста. Как его коровы и акулы. Как кровавая голова другого англичанина (не помню имени), растаявшая в холодильнике у Чарльза Саатчи. 4 литра замороженной собственной крови художника, или один миллион фунтов стерлингов, который тоже растаял. Хотя, может страховка была?

   Когда-то надо было быть ремесленником-труженником. Гениальность не требовалась, она попросту не успевала развиться. Возрождение поставило высокую планку для творческого человека. И этому надо было соответствовать: быть инженером и живописцем, скульптором и анатомом, философом и поэтом. Барокко, с его любовью к роскоши и наслаждениям, сместила цель и смысл несколько в сторону, из области духовной – в область материальную.  О вечности тоже, кстати, не забыли – не то что Херст, который не сильно вдавался в подробности бальзамирования, когда производил на свет своих свинок, овец и акул: формальдегид пропитал останки животных только на глубину 3-х сантиметров. Можно вполне поэтому ожидать, что разложившаяся печень, скажем, акулы, в какой-то момент взорвет оболочку трупа и стеклянную колбу, и смрад и грязь наполнят музейный зал. Ты бы, наверное, мог бы сравнить такое с «внутренним интерьером» ручного монстра Дэвида Джонса. Так вот – те, барочные живописцы, желали остаться в веках и вполне серьезно к этому готовились. И краски выбирали соответствующие. И все и вся увековечивали.
   Так, я, кажется, отвлеклась и сбилась с темы. Я начала о материальном. О барочной любви к материи. Телу, вещам, посюстороннему. Представь себе, вот ты – художник. И ты должен творить шикарные вещи, а живешь впроголодь и не знаешь вкуса устриц, а только ржавой селедки. Так вот ты эту самую шикарную вещь не сотворишь, пока сам не вкусишь всех прелестей богатства и роскоши. Пока у тебя не будет дом – полная чаша, жена – красавица с золотой косой, муранское стекло на столе и турецкий тюльпан в китайской вазе над камином. А чтобы все это иметь, надо очень дорого стоить. А чтобы дорого стоить надо быть и гением и бизнесменом. Как Рембрандт.
   Рассматривая пристально Рембрандта в Эрмитаже (или пробегая мимо него, что тоже случалось), и не осмелишься подумать ничего такого «позорного». Про деньги и роскошь. Все в высшей степени духовно, свято, иллюзорно. И только Даная может зародить некоторые идеи – но только если для них уже подготовлена почва. А вот в доме Рембрандта в Амстердаме все предстает совершенно в ином свете. Вам говорят: вот комната, в которой посетители должны были ждать приема, вот комната, в которой он принимал клиентов. На стенах и той и другой висят образцы картин, которые Рембрандт мог бы предложить своим гостям в качестве товара. Не только его или его учеников, но и друзей-голландцев и даже итальянцев. А на самом последнем этаже, рядом с мастерской, вас продолжают просвящать, находится «кунсткамера» Рембрандта. Ведь он и бабочек с жуками собирал, и античные маски и статуи, кораллы и раковины, и всем этим тоже торговал. Разносторонний был человек. Вот так. А в конце жизни вся эта роскошь гениального голландца пошла с молотка. Не исключая и дом. Приходы не сошлись с расходами – эпикуреец в старости был приговорен к стоицизму. 

   Нынешним эпикурейцам стоицизм пока не грозит. Пока все только собирают современные диковины, перепродают из рук в руки и на аукционах, наращивая цены. Не раковины и не чучела – живопись и объекты, фотографию и видео. И много такого искусства, что и названия не имеет. И смысла, может быть, тоже. Но никто пока не задумывается о смысле. Такой вот барочный угар царит. Как тут разобраться, где подлинное, где сиюминутное? Все сметается «с прилавков». И чем дороже, тем увереннее. Так что появляется жуткое желание ввести моду, скажем, на новый «дендизм». Дешевое искусство как slow food. Только для избранных. Очень небольшим тиражом.

   Наверное, должно иметь успех.